Борис Иванович Есин не дожил до своего 95-летия. Старейший сотрудник МГУ, профессор, в течение нескольких десятилетий заведовавший кафедрой истории русской литературы и журналистики, он до последних дней не оставлял любимую работу. Фронтовик, 9 мая 1945 года он встретил старшим сержантом в танковом училище. Суровая закалка, мужество, внутренняя сила не покидали Бориса Ивановича и в мирные годы, когда, преодолевая послевоенную нужду, он поступил на филологический факультет МГУ, чтобы затем навсегда посвятить себя университету и науке. Делом его жизни стало изучение истории русской журналистики – область, в которой профессор Есин стал непревзойденным и авторитетнейшим специалистом. Многие ученые в России с благодарностью говорят о заинтересованном внимании, с которым он относился к работе своих коллег. Все происходящее в жизни университета, факультета и кафедры Борис Иванович всегда переживал с горячей заинтересованностью, как свое личное. А собственные тяжелые испытания, выпавшие на его долю (безвременная смерть сына – талантливого филолога, многое другое), переносил с тем же мужеством, находя в себе силы идти вперед.
Старший преподаватель факультета журналистики МГУ имени М.В.Ломоносова, шеф-редактор телеканала "Моховая, 9" Каринэ Чобанян взяла интервью у Бориса Ивановича Есина незадолго до его ухода из жизни.
©Из архива факультета журналистики МГУ
С Борисом Ивановичем Есиным я познакомилась на защите своей диссертации, 14 октября 2016 года. Он сидел на излюбленном месте – не за столом, а в кресле у стены рядом с колонной в зале заседаний Ученого совета. Встал, опираясь на трость (хотя осанка и выправка были безукоризненными), и вежливо спросил: «На странице 4 автореферата Вы говорите о «создании» жанровых формул. А почему Вы употребили слово «создать»?» Позднее объяснил, что смысл здесь философский – создать формулу человек не может. Только обнаружить! А после защиты принес, подписал и подарил на память свою книгу – «Ректоры Императорского Московского университета и русская журналистика. 1755-1917». Меня он поразил глубиной, силой духа и тем, что в 94 года участвовал в защитах диссертаций, задавал важные вопросы, а еще… лихо поднимался по лестницам факультета журналистики. Тогда и возникла идея сделать фильм о легендарном профессоре журфака. Мы успели записать его лекцию, затем длинное интервью 18 ноября 2016 года… А через месяц – 22 декабря – Бориса Ивановича не стало…
Как сказала декан факультета журналистики МГУ Е. Л. Вартанова, в этом интервью – «заветы Бориса Ивановича». Мысли о том, как развивать науку о журналистике. Но не только это. Мы намеренно не задавали вопросы о военных годах (об этом опубликовано много материалов). Интересна была прежде всего личность старейшего сотрудника МГУ, история создания любимого факультета и тема, которую он сам просил затронуть, – новые медиа.
©Из архива факультета журналистики МГУ
Борис Иванович, как Вам удается оставаться в такой великолепной форме?
Видимо, надо сказать спасибо родителям – заложили какие-то основы чисто физиологические, которые позволяют мне еще держать форму. Во-вторых, конечно, я слежу за своей формой. Даже так вам скажу: у меня был образец. Здесь, у нас в университете, работал профессор Западов. Он был старше меня, ленинградец. Человек очень своеобразного воспитания, ленинградского, который как раз отличался тем, что очень следил за собой. Если дома ходил в сапогах солдатских, какой-то гимнастерке солдатской, не очень хорошо одетый, то сюда, «в училище», как он говорил, в университет, он приходил всегда с иголочки одетый, выглаженный, напомаженный, в галстуке, серьезный. И это он сохранял до глубокой старости. Александр Васильевич долго, тоже 90 лет, прожил, почти до конца жизни работал. И он был для меня примером, был авторитетом научным. Кроме того, это был человек, который умел себя держать в учебном заведении: всегда вел себя очень собранно, прилично, не показывая слабости, хотя у него здоровье хромало. И я брал его в какой-то степени за образец.
Я вот не понимаю, когда преподаватели небрежно одетыми приходят на факультет. У нас были, есть и сейчас, случаи, когда доценты и профессора приходили в каких-то шароварах, в каких-то спортивных ботинках или без галстука… Я как-то этого себе уже не позволяю.
Вы – человек с очень сильным внутренним стержнем. Чем больше я о Вас узнаю, тем это заметнее… Что его, по-Вашему, сформировало?
Формировала жизнь, конечно, жизнь… Мне всегда был присущ здравый смысл, а этот здравый смысл - он пришел в какой-то степени от родителей, от близких людей, а вырабатывался в течение жизни, потому что в общем и целом моя жизнь выпала на своеобразный период. Хотя у каждого человека жизнь бывает неожиданно разнообразной и трудной – я не исключение в этом отношении. 30-е годы, я помню, – тяжелое время для жизни, бытовой жизни, даже для школьной жизни. В ранней юности – война, потом опять были тяжелые годы...
Помню, когда я заканчивал 5 класс, мои родители за столом, за обедом, при мне обсуждали, как со мной дальше быть. В полную среднюю школу тогда брали только детей из рабочего сословия – мои родители были служащие – или тех, кто имел хотя бы небольшой рабочий стаж. И вот я помню, как решалась моя судьба: или меня отдать в ремесленное училище (и я там должен год-два побыть, заработать рабочий стаж, а потом пойти учиться дальше в среднюю школу), или как-то «обойти» эту проблему. Но, к счастью, случилось так, что в 1937-м году у нас восстановили полную среднюю школу, в которую можно было поступать не только выходцам из рабочего класса или имеющим рабочий стаж. Я перешел из одной школы в другую, в 10-летку, и ее спокойно так окончил.
Когда перешел в среднюю школу, было время беспокойное, потому что готовились к войне. Постоянно велись и агитационная работа, и реальная подготовка к войне. Очень были модны всякие оборонные значки. Чтоб получить их, надо было пройти определенные тренинги, сдать какие-то нормы – ГТО, «Готов к санитарной обороне», «Готов к противохимической обороне» и т. д. Такие значки выдавали успешно прошедшим испытания. Вот у меня два из них сохранились. Это ГСО («Готов к санитарной обороне») и ГТО («Готов к труду и обороне»). А вот знака «Ворошиловский стрелок» – существовал такой очень почетный значок, и не так он часто встречался – у меня не было, потому что не было базы, где бы я мог учиться стрелять из винтовки и нормы эти сдавать. Это осталось только мечтой – заслужить значок «Ворошиловский стрелок», но не пришлось. Конечно, это не мешало жизни, полноценной жизни, молодой… И спорт закалял – я очень коньками увлекался , велосипедом, в наше время мы все очень любили волейбол – играли не обязательно на площадках, а собравшись где-нибудь кружком, играли в мяч волейбольный… Еще мяч было трудно тогда найти…
Эта жизнь шла вроде бы нормально – с одной стороны, а с другой стороны, она ставила серьезные проблемы, связанные с возможной близостью войны. «Если завтра война» – главная песня тех лет начиналась такими словами. Если завтра война… И как к ней ни готовились, она началась именно завтра и неожиданно. И конечно, сама война, военная служба – это тоже воспитывало в определенном строгом, скажем так, качестве. Там некогда было распускаться, вольно себя вести.
Такова моя комсомольская жизнь, военная жизнь... Ну и вся следующая жизнь, которая уже была вся связана с университетом, с наукой, тоже определенным образом дисциплинировала и настраивала на деловой, серьезный и взрослый лад.
То ли основная линия жизни нашего поколения, то ли фон, на котором эта жизнь протекала, но, видимо, все вместе формировало нас.
У нас на факультете после войны очень много фронтовиков училось. Когда факультет организовали, очень много выходцев с филологического факультета составили костяк нашего преподавательского состава. И это все тоже втягивало в ответственную работу.
Приходилось работать и замдекана временами – по несколько месяцев, по полгода – в связи с тем, что декан часто болел. Его замещал Ясен Николаевич, а я замещал Ясена Николаевича. И у студентов даже стишок сложился – вы слышали, наверное: «Факультет наш интересен, и его ведут вперед то ли Ясен, то ли Есин – кто их к черту разберет».
Все вместе это влияло, видимо, на какие-то цели в жизни. Вырабатывало, наверное, какой-то стержень определенный. Особенно распускаться было некогда.
Я обещала сегодня не спрашивать о войне, но один вопрос все-таки задам. Он косвенно связан с войной. В 2015 году впервые в «Российской газете» были опубликованы Ваши фронтовые стихи. Почему Вы так долго не решались их опубликовать?
Это интересный вопрос – о стихах. После окончания средней школы я поступал не в университет, я поступал в ИФЛИ – у нас был такой Институт философии, литературы и истории. Только там было литературное отделение.
Но так получилось, что в связи с войной в 1942 году ИФЛИ был расформирован, институт ликвидирован. Гуманитарные факультеты: философский, исторический и филологический, которых одно время в университете не было, –вернулись в университет.
В мое время и даже чуть-чуть попозже приходили на наш факультет люди, как правило, пишущие. Мы все писали что-то: реже – прозу, чаще – стихи. Почти все писали стихи. Это вообще было характерно для нашего времени.
Я очень увлекался в это время Блоком, хотя его очень поверхностно в школе проходили. У меня был большой однотомник, и я очень много им занимался. Сравнивал свои строки с поэзией Лермонтова, Пушкина, конечно, сравнивал и с Блоком. И осознавал, что мои стихи не идут вровень с классическими произведениями, что они еще только на начальной ступени мастерства, поэтому я никогда не придавал им большого значения как литературному произведению. Понимал, что мои стихи не настолько совершенны… Они, может быть, интересны как факт исторический, как отражение реалий того времени. Сейчас они, возможно, и интереснее, чем раньше, а в свое время они мне просто казались чисто домашним таким производством. Хотя всю жизнь понемножку как-то грешил этим… до сих пор.
Вот пытался во время войны сочинить «Гимн танкиста» – не получилось. Чувствовал, что не удалось добиться ни склада песенного, ни содержательности – я и не совался с ним никуда, и не печатал ничего.
Уже в годах, когда часто стал вспоминать молодость, военное время, я много стал писать стихов домашних – поздравительных, шуточных. У меня были два хороших приятеля. Долго вместе мы Москве жили. Три танкиста… Уже никого нет, я один остался… Ну вот, я к каждому празднику им писал какие-нибудь шуточные и поздравительные стихи. И стихи о 9-м нашем танковом полку. На праздниках я читал своим друзьям. Так что я немножко занимался этим всем…
А сейчас к нам на факультет приходят молодые люди – очень мало, кто пишет стихи… Очень мало, кто вообще занимается литературным творчеством.
А «Гимн танкиста» - Вы его принесли даже – можете прочитать?
Я пытался сочинить «Гимн танкиста», не сочинил его, но вот недавно в своих бумагах нашел только кусочек из него… Я ездил на «тридцатьчетверке», был стрелковым радистом в танке. Танк замечательный, хотя в нем очень трудно было нести военную службу. Летом в нем душно, жарко, обязательно – когда пушка стреляет – там газы скапливаются… Зимой, наоборот, он промерзает, к нему нельзя прислониться без перчатки, прилипает рука к броне. «Тридцатьчетверка» – это наш танк, любимая наша машина. Пытался я такой гимн написать, но не написал, не получилось. Отрывок сохранился:
«”Тридцатьчетверочка” родная
сама себе дорогу стелет,
и за снарядом шлет снаряд,
врага машина не жалеет
и украшает наш парад.»
Я до сих пор считаю, что не получилось ничего такого, что достойно было бы публикации. Ну а так вот, для себя, дома много этого добра.
Вы были в числе тех, кто создавал наш факультет. А вместе с ним и науку. Каково это было – фактически с нуля писать учебники, строить факультет журналистики?
Это процесс был довольно-таки длительным и довольно-таки трудным, хотя мы, конечно, начинали не на пустом месте. Перед тем как появилось наше отделение, а потом и факультет журналистики, были открыты так называемые партийные школы журналистики. При высших партийных школах действовали отделения журналистики, и там тоже готовили редакторов газет, готовили журналистов. Учебными пособиями там служили какие-то тоненькие брошюрки, где давались какие-то сведения – очень однобокие – об истории русской журналистики, мировой журналистике. Там были и какие-то методические пособия – как писать очерк, как писать статью. В общем, какая-то изначальная литература была. Правда, сугубо партийная, конечно, пронизанная вся идеями статей Ленина.
Мы понимали, что материалы по журналистике значительно шире этих догматических представлений о печати, и поэтому начинали читать саму журналистику – советскую, русскую. Был у меня товарищ Вася Росляков, мы с ним стали первыми аспирантами на факультете журналистики. Почему? Потому что он во время войны первые два года был редактором газеты, которая выпускалась в партизанском отряде. А я уже студентом на 1-2 курсах, чтобы немножко подрабатывать себе на жизнь, работал два года в заводской многотиражной газете.
Мы учились на филологическом факультете, но руководство факультета журналистики узнало, что у нас есть определенный опыт журналистской работы, и нас пригласили в аспирантуру. Мы руководителю нашего отделения – Антропов такой был, Тимофей Иванович, бывший работник ЦК, говорим, что экзамены в аспирантуру сдавали не по журналистике: Вася Росляков – по советской литературе, а я – по истории русского языка! Он в ответ: «Это моя забота. Вы не возражаете?» Мы отвечаем: «Нет, не возражаем». Ну и все, поговорили в коридоре и разошлись. Прошло месяц-полтора, наверное. Мы уже почти забыли об этом разговоре. Вдруг опять встреча в коридоре, он нас с Росляковым зовет к себе в кабинет и говорит: «Ну все, я вас поздравляю, вас зачислили в аспирантуру факультета журналистики. Давайте определяйте тему, кто чем будет заниматься». Ну, Росляков занимался советским очерком, а я стал заниматься историей русской журналистики.
Это уже, конечно, определило более серьезную подготовку. Я поехал в Ленинград работать в архиве, потому что взял темой диссертации плохо изученный журнал «Дело». И там, в Ленинграде, в Ленинградском университете, я познакомился с доцентом Западовым. Очень он на меня произвел хорошее впечатление как ученый, как человек: весьма остроумный, такой, знаете, непростой. Он очень ехидно встретил меня: убедился, что я почти ничего не знаю. Я тоже понял, что он ко мне вроде даже немножко издевательски отнесся. Я с ним попрощался после первого разговора. Говорю: «Разрешите я к Вам попозже зайду, когда поработаю в архиве». «Да, ну заходи, заходи, поговорим, да».
И действительно, когда я проработал полтора месяца в ленинградском историческом архиве, когда я уже очень здорово вооружился, многое узнал – и об этом журнале, и вообще о русской журналистике, о цензуре – я пришел к нему. Он очень быстро понял, что уже могу хотя бы в узком вопросе разбираться профессионально, и у нас с ним получился очень серьезный разговор. Он мне помог кое в чем. Я даже считаю, что он меня научил писать научные труды. У меня был такой очень интересный опыт. Здесь, в Москве, мне был назначен официальный руководитель. Но когда я что-нибудь писал и приносил ему, то после разговора с ним мне хотелось всю работу бросить и какое-то время к ней не возвращаться. А после разговоров с Западовым я бежал скорее за письменный стол, чтобы скорее зафиксировать интересные мысли, что-то записать сразу! Понимаете, каким разным бывает эмоциональное состояние после разговора с разного типа людьми. Хотя, в общем, и тот, и другой были знающими людьми.
Постепенно складывался лекционный курс. Разными путями доходили до меня отзывы слушателей. У меня училась одна студентка, дочка нашего доцента – был такой Матвей Самойлович Черепахов. Он мне как-то говорит: «Ты знаешь, дочка тебя очень хвалит». Я спрашиваю: «А за что она хвалит?» – «За лекции. Что очень легко готовиться по твоим лекциям к экзаменам. Там много хорошего материала». И мне это было, конечно, очень приятно. И вот так постепенно, из года в год, читая курс лекций, совершенствуя этот курс лекций, я фактически складывал текст учебника.
А учебник по истории русской литературы и журналистики XVIII века писался в других обстоятельствах. Я уговорил Людмилу Евдокимовну Татаринову – доцента нашей кафедры, прекрасного лектора, которая читала этот период, объединить литературу и журналистику в один курс. Встал вопрос об учебнике. Но тут у Татариновой произошло печальное событие – она потеряла в молодые годы мужа, Юрия Петровича. Они жили дружно, хорошо жили, он умер неожиданно от сердечного приступа. Людмила Евдокимовна, конечно, лекции продолжала читать, но очень неуютно чувствовала себя в жизни, в мире. В это время ей и ее семье как раз дали 3-комнатную квартиру в Ясеневе, и она мне рассказывала, что в этой квартире очень хорошая кухня. «Она не кухня, а кабинет. В ней», – говорит, – «хорошо читать, заниматься, она самая хорошая комната». А я ей вторю: «Людмила Евдокимовна, знаешь что, раз у тебя такое настроение, у тебя кухня такая хорошая, садись и пиши учебник по истории русской литературы и журналистики XVIII века». Она сначала: «Нет-нет». А я настаиваю: «И посвяти этот учебник своему мужу». Она загорелась. И за одно лето написала учебник. Три издания его вышли уже, и наши студенты им пользуются.
А я потихоньку написал XIX век. Сначала я написал вторую половину XIX века, отдельную книжечку издал, потом написал первую половину, объединил. Таким образом и складывался этот учебник. В результате и у меня появился учебник по истории русской журналистики XIX века. Он удостоился того, чтобы быть изданным к юбилею университета, к 250-летию, как классический университетский учебник. Сейчас он вышел тоже тремя изданиями. Очень долго другого учебника не было. Не так давно появился в Санкт-Петербурге альтернативный учебник. Они не совсем одинаковы с моим, в них немножко различается подход. Так что студенты могут выбирать, какой лучше.
У Вас с детства любовь к истории?
У меня в школе любимыми предметами были литература и география. Я страшно любил читать карту. И это помогло мне во время войны – я прекрасно карты читал. Не скажу, чтобы школьником как-то интересовался историей. Преподаватели у нас были не очень хорошие. Такие они были шибко партийные, ну и не очень интересно рассказывали об истории – все больше про классовую борьбу. В общем я особо историю не выделял, история литературы подтолкнула.
Когда я пришел с войны, меня восстановили на русское отделение. Я проучился здесь 2 года. И тут последовал приказ Сталина – создать на филологическом факультете отделение логики и психологии. Может быть, он начал читать какие-то там труды и убедился, что у наших ученых, у философов нет логики. Сам-то он окончил семинарию духовную, где формальную логику преподавали. Так или иначе, но нас – 15 человек, демобилизованных, как людей дисциплинированных, многих партийных – нас взяли и перевели на это отделение с русского отделения. И его назвали отделением русского языка, логики и психологии. И я уже продолжил учиться на этом отделении. Меня немножко оторвали от литературы. Как я уже говорил, даже экзамены в аспирантуру я сдавал по русскому языку, а не по литературе. Вот какая получилась ситуация.
А мне все-таки хотелось заниматься литературой, и когда мне предложили заниматься журналистикой, я понял – это близкие очень вещи, потому что литература и журналистика, особенно XVIII века, XX века, не разорваны, они очень тесно спаяны. Вот XVIII век: писатели – все журналисты. Новиков, Крылов, Фонвизин – они все писатели, они же все и журналисты. Я поэтому и перешел легко на журналистику, что вернулся опять к литературе, к публицистике.
Я любил смотреть исторические фильмы мальчишкой. Не скажу, что много увлекался исторической литературой, но в общем-то читал ее с интересом. У меня не было такого быстрого и очень раннего уклона в историю. Но в принципе мне представляется большим удовольствием изучать историю до сих пор, потому что там было очень много добра, было очень много поучительного, была очень высокая нравственность у людей – людей науки, ученого мира. Там есть, чему поучиться у этих людей. В истории тысячи людей, которыми можно увлечься – настолько они интересны. Ну, какого-то яркого толчка или какой-то прирожденной склонности к истории у меня не было – на эти вещи навела жизнь.
Что Вас больше всего тревожит в сегодняшнем обществе?
Вот социалистическое учение или коммунистическое учение… Ведь это же не нашим поколением придумано, не поколением Ленина, да? Оно ведь давно существует в человечестве – вот эта социальность, эта попытка угадать, предугадать, построить какое-то справедливое общество. И ведь это стремление у человека, видимо, никогда не пройдет. И у нас вот сейчас, поскольку мы полностью отказались от социалистической, от коммунистической модели, – у нас что осталось? Только религиозная модель. Царство Божие. А больше ничего нет. Я очень сейчас переживаю за ваше поколение – у вас ведь нет никакой философской идеи, теории, которая бы как-то вам высвечивала будущее человечества. А это очень трудно, это очень тяжело.
История – она как раз питала вот эти все философские идеи, представления о жизни и о судьбе человечества. Мне пришлось совершенно недавно заканчивать книжку одного профессора – Менделеева. Он начал писать книгу о журналистике русских анархистов, этим никто не занимался. И не успел ее дописать, умер. Его супруга попросила меня разобрать бумаги и доделать книгу. Я тоже впервые занялся анархизмом – Бакуниным, Кропоткиным и другими людьми. Я пришел к очень интересному выводу: это история такого течения, которое очень быстро вышло на свет божий и быстро исчезло фактически…. Сейчас анархизм в виде индивидуального проявления встречается, но как теория уже не существует. В начале ХХ века их теоретики писали: мы прекрасно знаем путь к будущему счастливому обществу человека, но мы ничего не знаем, каким будет это общество. И мы бросили этим заниматься, потому что у нас нет перспективы. Мы знаем, что только народная революция может создать условия для этого счастливого будущего, а как его строить? Не знаем. Честно признались – мы не знаем.
Сейчас это тоже, вы понимаете, меня очень беспокоит. Вы молодое поколение. Я не знаю, как человечеству вообще дальше жить. Я не знаю – ни в Европе, ни в Америке, ни у нас; может, в Азии есть что-то такое, что мне недоступно – я не знаю философской школы, которая бы как-то решала этот вопрос о будущем, счастливом будущем человечества. Человек не перестанет об этом думать. Как и общество в целом.
Перед нашим интервью Вы просили обязательно затронуть очень важную и наболевшую для Вас тему – новые медиа…
А тут меня вот что беспокоит. Я вот с чего, пожалуй, начну… Это связано с сегодняшней защитой, как раз с вирусной рекламой, потому что рассматривается вирусная реклама как благо, как какая-то новая идея, которая помогает этой рекламе проникать везде и играть громадную роль. Но исследователь совершенно упускает из виду ту негативную сторону, которую несет в себе реклама.
Вы вступили в масс-медийное общество, пространство. Это очень серьезная вещь. У нашего декана года четыре назад была небольшая статья с прекрасным названием «От человека социального к человеку медийному». Замечательное название. Так вот, есть человек медийный. Есть и эпоха медийная, и надо ими очень серьезно заниматься. Что это такое? Есть журналистика медийная, и надо ею заниматься тоже очень серьезно. Что это такое? Это или какая-то новая область журналистики – новая область, которая слабо разработана, или это вообще другая наука.
Люди, которые занимаются «цифрой», блогами и прочими «прелестями», должны получать ученое звание не филологических наук, а каких-то других – может быть, социальной психологии, может быть, медийной психологии, может быть еще чего-то…
Возьмите названия кафедр всех факультетов журналистики, которых сейчас масса – в педагогических, экономических, математических вузах. Возьмите названия вот этих кафедр… Там же нет классической журналистики! Даже духу нет!
Когда вы поступали, когда мы поступали – вы же о чем мечтали? Научиться хорошо писать, защищать правду, защищать культуру, нести просвещение, так? Приходите сюда – вас начинают учить: как увеличить тиражность, как зарабатывать большие деньги себе и предпринимателям в ущерб потребителю. Вот ведь чему учат! Вот что меня очень беспокоит…
Вот мне говорят – ты противник новых методов обучения, ты противник компьютеров… Да нет, наоборот. Я считаю, что у наступившей медийной эпохи, «цифры», другой предмет – не тот, который был в журналистике прежде. У нас в журналистике были свои принципы, свои постулаты, свои функции. У нас ведь, считалось при советской власти, было три функции – организация, пропаганда и агитация. Три. Больше нет. Все остальное от лукавого. Сколько крови Е. П. Прохоров попортил, я сколько этим занимался, доказывая, что есть функции просветительная, обучающая и масса других – развлекательная даже функция есть у журналистики и т. д.
Есть наука, есть функции, есть принципы – вокруг чего строится предмет.
А что у медиажурналистики, всеобщей медиасистемы? Какие принципы? Какие у нее постулаты главные? Вокруг чего это? Надо разрабатывать человека медийного, эпоху медийную. Я не за то, чтобы этим не заниматься, а чтобы ее разрабатывать серьезно – посерьезней, чем вот эта вот... «вирусная реклама». Нашли хорошее такое словечко модное, и все пошло, все хорошо. На самом деле далеко не все хорошо. Вот что меня очень беспокоит.
Явно разошлись с классической журналистикой, которой занимались 400 лет. Она существовала 400 лет. Сейчас наступил очень серьезный момент, когда меняется предмет, терминология, вводится очень много новых понятий. Поэтому я готов на компромиссы. Пусть это будет отдел. Надо и студентам сказать, которые приходят к нам, что у нас есть классическая журналистика. Вот вам – от Новикова до Плеханова и так далее. Это люди, которые заботились о духовном развитии общества… И есть медийная журналистика. У нее своя задача. Только сформулировать надо эту задачу. А может быть, даже и разделить, потому что наука делится. Почему? Не возникнет ли какая-то другая наука?
И факультет-то, который заниматься будет этими машинами, может, он будет уже не «журналистики» называться, а, может быть, «медийной психологии». Я не знаю сам, меня это беспокоит. И поэтому сейчас у студентов отношение к классической журналистике –тьфу! Она не нужна. А вот надо уметь глянцевые журналы делать, надо уметь тиражи увеличивать, чтобы у нас денег много было. А кому деньги-то? Предпринимателям, буржуям!
Но мне уже ничего не сделать, мне уже поздно. У меня уже мало сил и времени… Но хотя бы заострить эту проблему. У нас знаете, сколько раньше было полемик о функциях печати? Ууу – такие полемики были! Или какие принципы нашей печати? Такие полемики! Что такое публицистика? Ой, у нас Горохов, Прохоров, там другие, Черепахов – такие были диспуты, споры.. Но это же двигало науку! Двигало журналистику, обогащало. Была наука, а теперь вот… я вот в очень грустном настроении, что ли… Вот эта классическая журналистика, она расходится. И я иногда нахожу даже вроде бы союзников, но это только на уровне личного сочувствия.
Что Вы считаете своим главным достижением в жизни?
Что я стал профессором. Я ведь человек из очень простой семьи. У меня родители не имели даже среднего законченного образования. Они имели начальное сельское обучение. Отец, правда, очень много разных курсов окончил. Мама – ничего. Любила очень математику, но ей не пришлось поучиться. Она хотела бы математикой заниматься. Это люди, которые меня могли только научить каким-то добрым чувствам и здравому смыслу. Я стал профессором Московского университета. Я считаю это достижением.
А в чисто профессиональном плане это то, что я поднял газетное дело как самостоятельный предмет. Очень скоро должна выйти книжка – страниц 400 – монография, где собраны основные мои труды по истории газет. Она будет в двух томиках. Это можно отметить как второе мое достижение, чисто уже профессиональное.
Вы много лет работаете с Ясеном Николаевичем Засурским. Что же скажет Есин о Ясене?
Это прекрасный человек, с замечательными человеческими достоинствами, качествами. Это очень хороший специалист, широко мыслящий, с которым очень приятно работать. И это просто счастье, что жизнь нас свела вместе и мы долго очень работали.
Причем я вам должен сказать такую вещь: когда у нас умер декан Е. Л. Худяков, встал вопрос о том, кто будет деканом факультета. На факультете уже сложилось общее мнение о том, что надо добиваться назначения Ясена Николаевича, потому что он фактически был уже деканом. Но у нас было двойное подчинение – мы подчинялись Министерству и ЦК партии. И партийные органы рекомендовали нам декана из числа доверенных людей – доцента Белкова из Высшей партийной школы. Я его знал достаточно хорошо. Такой настоящий советский бюрократ, нетворческий человек. Это было бы страшно для факультета. Но я был тогда секретарем партийной организации и испытывал очень сильное давление партийных органов, вплоть до райкома, вплоть до горкома партии, требовавших поддержать человека, рекомендованного ЦК.
Партийный комитет университета, Ягодкин был секретарем, очень настаивал, чтобы на место Худякова пришел другой человек, чтобы не Засурский был… И мне пришлось чисто субъективно очень тяжело в это время, потому что я внутренне был за Ясена Николаевича, а формально должен был выполнять указания партийных органов.
Это была очень неприятная ситуация, долгая довольно-таки: года полтора-два длилась. Мне с очень большим трудом удавалось удерживаться на нейтральной полосе. Я проводил партийный актив несколько раз, мы неоднократно обсуждали, кого назначать или кого выбрать деканом… Речь об автономии университета шла. Я ходил в райком, в горком. Но не я один этим занимался – у нас был Шведов, был Стыкалин, я знаю, они ходили в горком партии по этом поводу, там доказывали свою правоту, убеждали, что надо с факультета человека выбирать, опытного, знающего факультет. Все-таки победило общее мнение, Ясена Николаевича выбрали. Это было большое счастье и большая победа. В те времена это просто неожиданная была победа.
И после этого уже, после выборов, я имел откровенную личную беседу с Ясеном Николаевичем. И мы с ним тогда же поняли друг друга. Он понял мое положение и мою тактику. Я понял его положение и его тактику, потому что он имел мудрость до самого последнего момента отказываться, иначе его позицию могли истолковать как противоречащую партийной линии. Это было очень опасно. Такие люди, как Архипов, Лазаревич, Абрамович, тоже очень-очень много сделали, чтобы Ясен Николаевич стал деканом.
И вот с тех пор мы работали очень дружно с Ясеном Николаевичем, очень дружно. У нас никогда не было с ним серьезных конфликтов. Когда я был заведующим кафедрой, все было очень просто, конечно. А когда я был секретарем партийной организации, когда я был на разных других должностях, случались обстоятельства, которые, конечно, заставляли иногда и мудрить, и хитрить.
Но я о нем самого хорошего мнения. Как о семьянине, как о человеке домашнем, как о человеке общественном, как о товарище, как о человеке, с которым приятно и за столом посидеть праздничным – понимаете, ну это большое счастье….
Интеллигентность его… Вот я это слово не называл, но его надо назвать. Конечно, прирожденный интеллигент. Я и с отцом его немножко знаком был, но Ясен Николаевич этого тогда не знал. Раньше выпускались подписные издания художественной литературы. Надо было ходить в магазин на Кузнецкий мост и там их выкупать. Я когда ходил получать Тургенева, к примеру, Чехова и другие собрания сочинений, я очень часто встречался со старичком, который тоже получал книги. Это был отец Ясена Николаевича. Фамилии наши в списках магазина по алфавиту рядом стояли. И мы с ним познакомились, иногда потихоньку на Кузнецком мосту беседовали. Тоже очень приятный был человек. И история фамилии у них очень интересная.
Вот какие были дела. Так что я много чего знаю, что не все знают.
