©Журналист Online
- Над чем вы работали в спектакле «Отель Калифорния»?
- В этом спектакле есть попытка соединить три вида театра. Это вербатим - документальный театр, мокьюментари - игровая пьеса, скажем так, по мотивам исторических материалов, т.е. они все на чем-то базируются и современный танец. Здесь вы увидите главного героя – современного танцовщика, который под своим именем рассказывает свою собственную историю, танцует контемпорари данс, танец, где есть территория свободы. Это наш хореограф Костя Челкаев. Также история хиппи 60-х годов, т.е. есть некая параллель, чего они хотели тогда – какой свободы, какого рок-н-ролла, насколько свободно они обращались с военными ведомствами, с правительством Соединённых Штатов, насколько они были дерзки и смелы, чтобы влиять на политику общественной жизни тогда, ставить свои идеалы. Вот об этом пьеса «Отель Калифорния».
Линия современного человека, который говорит: «Я аполитичен. Я сходил, когда Немцова убили, сходил на «Крым наш», увидел – все некрасивые, а на Немцове все были красивые», - это как раз о нашем, сегодняшнем поколении двадцатилетних. Может быть, они даже не подозревают, что политическая свобода - это одно из прав человека, которым можно пользоваться как горячей водой. Дело даже не в политической свободе, а в свободе вообще. Что такое свобода сегодня, например, для хипстера, современного студента, стартапера. Что значит свобода для людей, которые покинули своих родителей, уехали в Калифорнию хипповать. Это такая попытка исследования. Я решила сделать спектакль, который будет продолжать линию соединения театра игрового, документального, которым занимаюсь давно, и современного танца. Мне интересно, как об одном и том же можно говорить разными способами.
- Вы упомянули о жанре вербатим. Что особенного в этом жанре?
- Я преподаю документальный театр, сама им занимаюсь, и все мои 12 спектаклей сделаны с привлечением документального материала. Исследование реальности дает правду. Как бы мы не хотели выдумать лучше, например, лучшее драматическое столкновение, лучшую любовную сцену, все равно вербатим - история реального человека, всегда будет сложнее, противоречивее, более богата деталями.
В центре Мейерхольда есть кружок пьесы, сейчас у нас тема - пьеса о любви. Участники рассказывают истории, и мы пытаемся одновременно придумать истории о любви, и они всегда беднее, скучнее, схематичнее. Даже если вы голливудский сценарист, у вас все равно получится хуже, "бледноватее".
- Вы преподаете в кружке и общаетесь с молодыми драматургами. Какими вы видите молодых людей, что они хотят выразить?
- У меня есть ученики, которые как раз 91-го года рождения, и чего они хотят… Они как раз одни из лучших моих собеседников. Люди довольно устремленные сегодняшние двадцатилетние, они хотят учиться, большая жажда познания. Они open-minded, очень открытые. Все-таки мир изменился... Не знаю, они симпатичные…Знаете, как Хантер Томпсон говорит: «Какие они инопланетяне?» - «У них был стиль». Так и у современных двадцатилетних, у них есть стиль.
- Как вы относитесь к Хантеру Томпсону?
Знаете, когда я была журналистом, писала обо всех этих героях. Вот есть «хантертомпсон.ru», «битлз.ru», там заглавные статьи как раз мои.
Это гонзо-журналистика, и я вот думаю, не назвать ли мне театр «гонзо-театр». У нас труппа - хипповая коммуна, мы все немножко безалаберные, хаотичные, все друзья, а стиль репетиции - без четкой иерархии.
©Журналист Online
- Я знаю, что вы работали также в «Русском репортере». Как получилось, что вы «перешли» в драматургию, может вам что-то не хватало в журналистской работе?
- В журналистику я пришла уже как писатель. Я хотела быть писателем, была филологом. Потом, чтобы не сидеть на шее у мамы, пошла работать в газету, еще в университете училась. И так сколько-то лет в журналистике проторчала. Пять лет вела колонку в «РР». Это уже была больше писательская работа, а потом меня нашла Лена Ковальская, арт-директор центра Мейерхольда. Я сначала сопротивлялась. Но меня отправили учиться. Я училась в британском театре Royal Court художественной, документальной пьесе, потом мы сделали семь документальных спектаклей, потом я сделала свой собственный спектакль «Зажги мой огонь», и он сразу стал знаменитым и получил «Золотую маску».
Но мне до сих пор кажется: романы писать – это да, а театр - это театр, тут классно. Все равно мне кажется, что мне надо писателем быть, впереди есть перспектива. Так что журналистика была такой базой для двадцатилетнего человека: я многому там научилась - писательству, коммуникациям, изучению жизни, реальности. Если сравнивать писателя, который пишет в кабинете, и журналиста, то журналисты всегда выигрывают, потому что у них есть навык изучения людей, люди им интересны.
- Вы еще в Отели Калифорния выступаете как режиссер…
- Это не первая моя работа.
- Чем вас заинтересовала режиссерская работа?
- Я вообще стала склонятся к тому, что если ты уже хочешь заниматься театром, ты должен сам и ставить. Иногда сложно объяснить другому человеку, что ты хочешь. Вуди Аллен так начал фильмы снимать. Он вообще не умел с камерой обращаться, писал смешные фельетоны, писал о себе и в какой-то момент подумал, а что сложного - поставь камеру да и говори в нее. У меня приблизительно также. С другой стороны, я три года провела в театре им. Маяковского и имела возможность наблюдать, как репетируют крупные режиссеры, например, Карбаускис, Хейфец, Кобелев, поэтому это ремесло я чуть-чуть как-то освоила. Мне кажется, писатель и режиссер - это одна профессия. Если ты хочешь рассказывать историю, то умей владеть актерами и постановочными вещами, как ты умеешь писать. Этому можно научиться.
- Если вернуться к спектаклю, чем вас привлекает эпоха 60-х? Не кажется ли вам, что сейчас она становится популярна?
- Не знаю. У нас даже как-то совпало с тем, что я хипповала, поэтому со мной были все эти персонажи лет с шестнадцати, совпало и с тем, что все хотели, чтобы мои актеры играли в джинсах, в джинсах «Levi's», кроме того, я сама их всю жизнь ношу. Кстати, «Levi’s» впервые выступил партнером за всю историю марки.
Конечно, там есть тема «Отеля Калифорнии», как в одноименной песне. Она не звучит в спектакле, потому что она попсовая, написана в 79-м году по мотивам украденной песни Джетро Талл, и я решила ее не вставлять. Здесь звучит очень много треков, которые малоизвестны, малоизвестных групп, таких как Mounting, The Grass Roots, наравне со знаменитыми The Doors, Lep Zeppelin, с культовыми тогда Iron Butterfly.
- Как вы работаете над стилем, речью? Сложно ли зрителям воспринимать большие диалоги?
- Сложно. Пьеса частично стилизована под американскую литературу, которую я очень люблю. Мне хотелось передать, как говорили хиппи, которые возглавляют комитет вьетнамского дня, антивоенную акцию. Это мокьюментари. Ты берешь какие-то реальные слова и из-них пишешь художественную вещь, опираешься обязательно на их лексику, синтаксис, слова, из них создаешь роман. Много стилизации есть. Где-то интервью Дженис Джоплин, где-то книги Грейс Слик из Jefferson Airplane, где-то просто романы о ЦРУ, американского классика Нормана Мейлера, который был отцом новой журналистики. Мейлер написал и роман о походе на Пентагон, который лежит в основе этой истории. Он тоже был там и описывал это как журналист.
- У вас есть идеальный зритель?
- Не знаю, какой-то умный и веселый, а о возрасте… ходят от молодых до пятидесятилетних, но в основном молодые, да.
- Каким вы видите человека после вашего спектакля?
- Веселым, наверно, тоже. Мне все время кажется, что я пишу комедии. Мне хочется все равно рассмешить зрителя, чтобы он подумал, но смеясь, потом задумался. Такие у меня в основном рычаги влияния на него.
©Журналист Online
- Современный театр для вас, он какой?
- Очень разный. Я до этого любила театр, не собиралась для него писать, но очень много смотрела. Я писала о нем как репортер, театральный журналист. У меня не было желания им заниматься, мне он был интересен просто - вот он возник на глазах и живет. Современный театр, не обязательно театр, который выглядит современно всмысле постдраматический, с построением текста, безинтонационным, не игровым произнесением в микрофон. Это не обязательно форма современного театра, где должно быть мультимедиа, микрофоны, рассказчик противоположного пола. Современный театр очень разнообразный как современный танец, в нем очень много видов, модификаций. Есть театр Мити Волкострелова, который очень крутой, последовательный художник, который занимается интеллектуальными текстами, есть современный театр Фабра, в котором скрещены все формы танцовщиков, художников, актеров, появляется новый вид гибридного исполнителя на сцене.
- У вас постоянна труппа?
- Она не постоянная, ко мне прибиваются только сумасшедшие. Кто ушел, кто стал режиссером. Иногда сама нахожу, больше прибиваются. Придет и «хочу» говорит, или ходит за мной, потом вдруг хореограф появился, потом понадобился и выяснилось, что он очень талантливый. Как-то падают с неба.
У меня нет никакой иерархии, потому что я была хиппи и в душе остаюсь хиппи, поэтому быть диктатором, специально удерживать или куда-то за собой вести мне неприятно. Кто с нами, тот здесь и сейчас. Пока они держатся, им интересно, их прет от этого, они горят, да, я с ними буду делать.
- Вы ранее тоже говорили, что вы хиппи, вы до сих пор этого придерживаетесь?
- Это закончилось года в 22-23. Действительно, я жила в коммуне, у всех парней были длинные волосы... Видите, теперь мы все ходим в смокингах и джинсах, хотя в душе остались, конечно, все те же. Все герои говорят свои установки - «жить только искусством», «любовь здесь и сейчас». Это все хипповые вещи, но они универсальные, что в 60-е были, что в конце 90-х, когда я была хиппи.
- Эта культура сейчас важна?
- Я думаю, она важна как воспоминание, не думаю, что она уцелела, наверное. В каких-то формах она есть, как воспоминание о свободе. Нам всегда нужна свобода. В театре свобода – это возможность каждый раз ее открывать, чуть-чуть больше сделать, чуть-чуть ты почувствовал себя свободнее. Также в жизни. Нам нужно на что-то ориентироваться. Мы смотрим фильмы про Игги Попа или Патти Смит, «Отель Челси» (прообраз «Отеля Калифорния»), богему, Хантера Томпсона, битников, которые тоже жили в отелях. Конечно, мы хотим тоже плюнуть на все материальное, на социальные установки и быть свободными. Нам нужны какие-то идеальные маяки в прошлом, костры, которые горят сзади, чтобы освещать нам путь. Может мы впереди тоже, что-то похожее соорудим.
- Будете ли вы развивать эту идею про хиппи?
Я хочу сделать что-то про Курта Кобейна. Это связано больше не с 60-ми, а с рок-н-роллом, историей о свободе, о жизни…
- Что для вас свобода?
Вот весь этот спектакль о свободе, поэтому я могу сказать только два слова о свободе – «Отель Калифорния».
- Можно рассматривать это как олицетворение вашего внутреннего мира?
- Ну да, он населен чудиками и все они очень смешные.
©Журналист Online
