Текст: Анастасия Рыжкова
Студенческие СМИ факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова продолжают серию интервью с военными корреспондентами в рамках проекта «Профессия – военный корреспондент». Сегодня у нас в гостях Валерий Яков, главный редактор журнала “Театрал”, в прошлом военный корреспондент и главный редактор газеты “Новые известия”.
©Мария Семенова / Журналист Online
Расскажите, как Вы попали в журналистику.
Я попал в журналистику благодаря факультету журналистики МГУ, который я окончил в 1982 году. Хотя, должен сказать, что первую заметку написал в школе, по-моему, в 9 классе. А потом, когда служил в армии, то публиковался в окружной газете. Это мне потом помогло поступить на журфак, потому что я прислал сюда свои вырезки, публикации. Благодаря ним удалось поступить, чему я очень был рад и остаюсь рад до сих пор.
Желание стать военным корреспондентом у Вас появилось уже в студенческие годы?
В студенческие годы я занимался, скорее, социальной журналистикой, потому что первая моя публикация в районной газете (я родился в Молдавии, в небольшом городке на границе с Румынией) была фельетоном о состоянии дорог. Вечная проблема. Меняются века, года, страны, а дороги остаются. И поэтому я, в основном, делал заметки критического толка, и во время практики на факультете журналистики тоже. А в “Комсомольской правде” в 1980-м году у меня была персональная рубрика “Нет потерянных судеб”, которая была посвящена подросткам, совершившим правонарушения и сидящим в колониях. Я ездил по колониям, делал материалы об этих ребятах. И идея была в том, чтобы они потом адаптировались к нормальной жизни. Для этого нужно им писать письма, поддерживать с ними связь, как бы готовить их к социализации. Потому что был большой процент рецидива после возвращения из этих колоний. И я, по-моему, в течение двух лет в “Комсомольской правде” вёл эту рубрику. Приходили тысячи писем, огромный тираж был у газеты. Мешки писем были в редакции, у меня дома на балконе были коробки с этими письмами. Пытались отвечать на них.
До армии пробовал поступать в военное училище. Герой детства был Рихард Зорге. Поэтому хотелось пойти в военную разведку. Но после службы в армии это желание прошло. Начался развал Советского Союза, происходило много трагических событий на территории нашей страны. И я, как репортёр, как журналист, соответственно, не мог оставаться в стороне. И когда начались первые кровавые события в Фергане, то полетел туда. Это была моя первая горячая точка, 1989-ый год.
А помните, каким был тот самый первый день в горячей точке?
Ну это был шок, потому что мы жили в огромной стране, которую понятие национальности в меньшей степени волновало. Важно было, какой ты человек. У нас была потрясающая группа на факультете журналистики. В первый год у нас был рабфак – это те, кто служил в армии, год как бы подготовительный. Я учился с Владиком Листьевым (прим. ред: Владислав Листьев - известный советский и российский журналист, телеведущий; в 1995 году был убит в подъезде собственного дома) вместе. Вот он у нас единственный русский был. А так у нас там был татарин, два чеченца, два армянина, девочка-осетинка. Соответственно, я из Молдавии. Никого из нас не волновало, кто какой национальности. Каждый потом приезжал с каникул, привозил какие-то свои национальные вкусности, звал к себе в гости. Я в Грозный летал, в Ереван к друзьям, к ребятам, к одногруппникам. Это было счастливое в этом смысле время. И поэтому, когда с началом развала Союза появились горячие точки, конфликты на межнациональной основе, для нас это был шок. У меня есть такой недостаток - обострённое чувство справедливости. Хотелось в этом разобраться, как-то содействовать тому, чтобы быстрее шло разрешение конфликта.
А какие выделили особенности работы с гражданскими и военными в горячих точках?
Никому нельзя доверять. На сто процентов никому нельзя доверять. Опасность в горячей точке – она тебя подстерегает со всех сторон. Особенно в ту пору или в пору горячих точек таких межнациональных, которые происходят на твоей территории, на нашей территории. И ты понимаешь, что ты можешь стать целью любой из сторон. Поэтому чувство опасности и недоверия всегда присутствовало. В этом смысле важно было, конечно, контролировать каждое слово и писать, публиковать объективный материал. Потому что во многие горячие точки приходилось возвращаться.
Как справлялись со стрессом?
Вы знаете, в горячих точках стресса не было. Потом я очень много работал с МЧС, буквально с момента его создания, ещё Сергей Шойгу не был министром, только комитет возглавлял. Мы с ним очень хорошо знакомы и всегда были в товарищеских отношениях буквально с первых его поездок, полётов, когда он создавал миротворческие группы в Южной Осетии, активно этим занимался. Тогда у нас там были психологи МЧС и как-то мы привыкали к тому, что в любой чрезвычайной ситуации – там наводнение, землетрясение или на войне – ты предельно собран. Ты не находишься в состоянии стресса – ты находишься в состоянии такого бесконечного внимания, контроля за ситуацией, просчитывания каких-то шагов. А настигает он тебя (прим. ред: стресс), когда ты возвращаешься в Москву, домой. Он тебя потом начинает настигать, этот стресс, возникает бессонница, раздражительность. И одно время я помню, я даже записался к психологу. Кабинет психолога был напротив журфака. Мне было любопытно, что я опять рядом с журфаком оказался. Ну, я походил, по-моему, на два или на три общения, и мне это быстро надоело, потому что нужно было рассказывать всякие все подробности твоей поездки, пережёвывать всё это. И лучшее средство я для себя тогда открыл – это театр. Потому что либо люди ходят в храм, либо в театр. А с учётом того, что театр я любил с журфака – по ночам всегда стояли в очередях за билетами, чтобы попасть в Ленком, на Таганку, чтобы увидеть какую-то премьеру, даже в Большой театр студенты тогда попадали в общем-то. Я просто стал чаще ходить в театр, потому что вот в театре происходила перезагрузка. Это живые эмоции, энергия, позитив, который в зале существует, взаимоотношение между сценой, зрителем – оно как-то настолько освежало, приводило в норму, что театр для меня стал таким очень хорошей палочкой-выручалочкой от всех стрессов военных.
А какие случаи из Вашего опыта работы военкором навсегда останутся в памяти?
С учётом 15-ти лет занятия этой журналистикой, случаев было огромное количество, хотя я никогда не пытался как-то собрать их воедино или вспоминать отдельно. Ушло и ушло. Некогда, оглядываться некогда. Но для меня и важная очень была история. Я помню, как помогал спасти ветерана войны в Грозном. Шли городские бои, и кварталы переходили то к федералам, то, соответственно, к сепаратистам. И часть местных жителей забрали своих родных в сёла. А русскоязычным, им некуда было деться, они, как правило, сидели в подвалах. И мы, когда туда попадали, всё время что-нибудь привозили, делились с людьми какими-то продуктами, водой. И вдруг обнаружили, что в одном доме (пятиэтажный дом) на четвертом этаже живёт ветеран войны, он без ног. Бывший лётчик военный, ветеран Великой Отечественной. Он ни спускаться в эти подвалы не мог, ни подниматься не мог, никого нет, родных нет. Он жил там один… И предложили, какой-то был день перемирия, его забрать, потому что он просто погибнет в этих боях. Когда его передали нашим, то привезли в лагерь беженцев. Не все соглашались уехать из города, надеясь, что всё закончится. У них ничего не было, кроме квартиры в этом городе. Ехать некуда, поэтому люди пытались остаться. И я Шойгу рассказал об этом ветеране и попросил его забрать (у ветерана родственники обнаружились где-то в Волгограде). А он в этом смысле был всегда очень отзывчивый на какую-то реальную беду. Реальную беду реального человека. И мы обратно возвращались на его самолёте. У него небольшой самолёт был ЯК-40, на котором он летал в такие места. Забрали с собой ветерана, привезли его в Москву и устроили в пансионат МЧС в Подмосковье, где он месяца два жил, приходил в себя, пока нашли его родственников. Это была достаточно эмоциональная история. У меня было несколько отдельных публикаций об этом человеке. Это было очень важно. Это вот одна история о человеке пожилом.
А вот вторая история. Мне удалось тогда организовать кампанию “Дети войны”, потому что, занимаясь этим ветераном, я видел огромное количество детей в этом лагере беженцев, которые либо половину своей жизни прожили в условиях войны, либо всю жизнь, потому что они родились, а она шла уже четыре года. Хотелось как-то этих детей поддержать, помочь. Я предложил Шойгу вывезти детей из этой зоны в детский лагерь куда-нибудь к морю. И мне тогда очень помог мой друг, известный бизнесмен Зия Бажаев, который, по поручению нашего правительства, возглавил Южную нефтяную компанию в Грозном. Он выделил деньги свои личные. Шойгу организовал вывоз детей. Мы купили билеты, у нас два вагона было в поезде, и мы их отвезли в санаторий МЧС на Чёрное море. Как их бережно сотрудники МЧС там кормили, обустраивали проводницы в вагоне, как их приняли в этом санатории, как они… С нами была камера Первого канала тогда, которая снимала эту поездку. Это совершенно ошалевшие дети, которые никогда в жизни не видели моря. Вот мы их когда привели к морю, они совершенно счастливые, в какой-то сказочный мир попавшие и потрясённые тем, что, оказывается, здесь абсолютно нормальные люди, нормальная страна и что их любят так же, как и детей, которые живут здесь. Была очень важна акция дети “Дети войны”. И, конечно, я её всегда вспоминаю с большой радостью и волнением, что удалось её провести, реализовать.
Что самое сложное в профессии военного корреспондента?
Самое сложное - удержаться от эмоций. Особенно, если у тебя такой недостаток как обострённое чувство справедливости. Потому что война - это сплошная несправедливость. Всегда и, в общем-то, со всех сторон. Захлёстывают эмоции, возникают животные инстинкты, когда нужно выжить, уничтожить соперника, противника. Я всегда страшно переживал за мирных людей, которые оказывались, как правило, между этими сторонами и гибли больше всего. Было всегда особенно жалко детей и стариков. Старики всё понимали, но ничего не могли сделать, а дети ничего не понимали. Их очень хотелось спасти, потому что у них только-только началась жизнь. Это ощущение было у меня одинаково что в Абхазии во время войны, в Карабахе, в Приднестровье. Люди страдали совершенно одинаково.
С какими этическими дилеммами при освещении конфликтов Вы сталкивались?
Находясь на одной стороне, ты вольно или невольно становился субъективным, потому что проникался и аргументами этой стороны, и обидой этой стороны, и болью этой стороны. Ты проникался и начинал невольно ненавидеть следующую сторону. Но если ты потом приезжал в редакцию и начинал писать материал вот так, то ты подливал масло в огонь, по сути, накачивая дополнительными отрицательными эмоциями одну из сторон и вызывая негатив у другой стороны. Вторая история - это такой тезис Маркса: “Всё подвергай сомнению”. Все рассказы. На каждой из войн бывали байки, причём переходящие с одной войны на другую. Для меня было важно писать “я увидел”. Я увидел, я снял. У меня всегда с собой фотоаппарат, всегда с собой камера.
А как, по Вашему мнению, изменилась военная корреспонденция в последние годы?
Мне сложно судить, как она изменилась. Это разные эпохи, разная журналистика: журналистика конца прошлого века, начала этого и нынешняя.
Я помню, когда были события у Белого дома и я там двое суток провёл. Потом вышел, чтоб передать информацию и опубликовать в газете “Известия”. Опубликовал, и к Белому дому уже двигался с тульскими десантниками мимо американского посольства, там шла сумасшедшая стрельба. Публикации были очень жёсткими. Газета “Известия” была очень авторитетной и влиятельной, поэтому на публикации обращали внимание все, включая, естественно, руководство страны.
Через пять дней меня и моего коллегу Володю Машатина, мы были с ним рядом, главный редактор позвал к себе и сказал, что мы завтра в 10 утра должны быть в Кремле. Мы встревожились, думаем, наступил час расплаты за всё, что я себе, так сказать, «напозволял» на страницах газеты. И мы поехали с Володей в Кремль. Приехали, поднялись в Георгиевский зал, а на входе нам нужно расписаться. Там сидит дама за столиком и говорит: “Расписывайтесь. Находите свою фамилию и расписывайтесь”. Я нахожу, смотрю, – там у моей фамилии “Орден мужества”. Орден за личное мужество. Мы опешили просто. И потом состоялась церемония вручения наград, и мы получили эти награды.
Профессия военного корреспондента сугубо мужская? Есть ли там место женщинам?
Я знал многих журналисток, мы их всех знали, потому что есть условно боевое братство военных журналистов, мы в горячих точках все друг другу помогали. У нас там пропадала конкуренция, потому что мы подсказывали друг другу, имеет смысл туда идти или нет, подстерегает где-то опасность или не подстерегает, делились фотографиями, съёмками какими-то, чтоб поддержать. И, конечно, с особой опекой относились к журналисткам, которых по пальцам можно было пересчитать тогда. Но мне их было особенно всегда как-то жалко. Нам проще, конечно, чем им. Вот Лена Масюк, журналистка НТВ, была в плену. Ей намного тяжелее было, чем ребятам. Это такого особого мужества, особого склада, конечно, девочки.
Я помню 2008 год, война с Грузией. Я уже сам не мог лететь, потому что я главный редактор. И просто такая ломка сумасшедшая, когда ты понимаешь, что должен быть там, а ты вынужден быть в редакции и посылать своих ребят. И вызвалась поехать журналистка. И я вечер себе не мог найти места, пытаясь понять, могу я её отпустить туда или не могу. Будучи главным редактором, никогда не посылал никого. Просто спрашивал, есть желающие поехать? И вот она вырвалась, и поехала, и сделала очень-очень хороший репортаж, опубликовала. Но я страшно переживал, пока она не вернулась в редакцию. Поэтому, конечно, лучше бы писать о культуре журналисткам…
Перейдём от театра военных действий к классическому театру. Как вообще возникла идея создания журнала “Театрал”? И не тяжело ли было переходить от военной корреспонденции в журналистику стиля жизни?
Я не переходил в журналистику стиля жизни. Возглавлял много лет газету “Новые известия”. Газета общественно-политическая, и она доходов не приносила. Поэтому я придумывал, всё время запускал какие-то приложения к газете, для того чтобы с помощью приложений зарабатывать. Было несколько изданий, приложений. И про здоровье, и экстрим, и автосалон, и дом, и квартира, и про здоровье. Ну, в общем, как бы все сферы мы перебирали. Мир выставок. В том числе, театральные "Новые известия" - о культуре, о театре. Это была газета. Вначале она запускалась как газета. При поддержке Союза театральных деятелей. Каждое из этих изданий курировал кто-то из моих заместителей. “Театрал”, естественно, я замкнул на себя. Театрал, Автосалон и Экстрим. Понятно, что к театру я относился с особым пиететом, потому что любил его. Через год стало понятно, что газета для театра - это неправильный формат, что нужно делать журнал, потому что нужны хорошие фотографии спектаклей, актёров. Поэтому мы стали делать журнал. Каждое из этих изданий я отдельно зарегистрировал. Когда в 2016-м году у газеты “Новые известия” сменились владельцы, нужно было менять кардинально политику издания. К тому времени у меня уже был очень хорошо раскрученный, очень узнаваемый в театральном, культурном мире журнал “Театрал” и премия “Звезда Театрала”, которую я к пятилетию журнала основал и которая стала главной театральной зрительской премией страны.
Главная экспертная премия – «Золотая маска». Она такая экспертная, премия СТД (прим. ред: СТД – Союз театральных деятелей), критиков. А главная зрительская премия – это «Звезда Театрала».
Вот тему своего миротворчества я и перенёс в театральную сферу, потому что люди голосуют со всего мира. Минувшая церемония декабря прошлого года (прим. ред: 2024 г.) – приняли участие в голосовании зрители из 76 стран, 178 242 человека. Из этой премии, соответственно, потом я придумал фестиваль “Мир русского театра”, с ключевым словом «мир». По всему миру работает множество русских театров. Стал собирать фестиваль этих театров. Придумал лозунг “Мир театра - мир добра”, и под этим лозунгом мы существуем уже не один год. Сейчас эти театры продолжают работать в странах, где была волна отмен русской культуры. Театры продолжают работать, детские студии русского театра, русского языка. Им очень сложно.
Настроения-то разные в разных странах. И когда вот такой накал напряжений, страстей, ненависти, ужасно важно, что есть эти очажки добра, куда можно прийти, припасть (или включить компьютер – посмотреть) и немножко остыть, прийти в себя и вспомнить о том, что мы люди и можем разговаривать друг с другом на нормальном языке и решить все проблемы, отодвинув ненависть и нетерпимость. Поэтому, по сути, моя миротворчески-репортёрская деятельность продолжается, но уже немножко в другом качестве – создание этих площадок мира русского театра и мира добра. И этим я очень дорожу.
Валерий Васильевич, какова роль военной журналистики в современном мире?
Я думаю, что роль журналистики не должна меняться… Стремиться быть объективным, хотя не всегда это удаётся по целому ряду причин… Но главное - она должна содействовать снижению уровня агрессии. Понятно, что когда речь идёт о конфликтах между странами, то журналисты обязаны быть со своей страной.
Я во всех случаях, наверное, больше всего переживал и переживаю о стариках и детях. Вот и журналисты, неважно, с какой стороны они там работают, во многом должны работать и так, чтобы этих стариков и детей гибло меньше, чтобы как-то их выручать. В этом тоже, на мой взгляд, одна из миссий. Ну, и принцип “не навреди” остаётся актуальным в любое время и особенно в военной журналистике, потому что твой неосторожный репортаж (а сейчас это стало особенно важно), съёмка, неосторожный кадр, геолокация может привести к тому, что вражеская ракета прилетит моментально в ту точку и из-за твоей неосторожности погибнут люди. Здесь нужно ещё больше выверять каждый свой шаг, каждое своё слово, каждый свой кадр.
А для того, чтобы следовать этому принципу “не навреди”, какими качествами должен обладать военный корреспондент?
Чувством ответственности за то, что ты делаешь, снимаешь, пишешь, публикуешь. И в социальных сетях особенно. Раньше ты скидываешь материал в редакцию, а там ещё редактор может посмотреть, или главный редактор. А сейчас же социальные сети – там-то никто не смотрит. Там ты выставил – и всё. Поэтому ты должен быть и редактором, и цензором в одном лице, когда выкладываешь то, что ты снял, увидел, написал.
Что можете посоветовать или сказать журналистам, которые только хотят стать военными корреспондентами?
Я не хотел становиться военным корреспондентом, так случилось, что я им стал. Я бы пожелал журналистам, которые хотят стать военными корреспондентами, стать корреспондентами театральными. Писать о театре, о культуре. Хотя понятно, что войны, они были и будут, сколько есть человечество. Быть взвешенными, не поддаваться страстям. Они так захлёстывают в этих горячих точках. Очень тяжело не поддаться соблазну махать шашкой на страницах газеты или в социальной сети. Поэтому, наверное, самое главное журналисту в горячих точек и военным корреспондентам - не становиться ещё одним орудием войны. Летописцем - да, потому что очень важно потом для поколений иметь объективный материал о том, что и как происходило, чтобы разобраться. И, наверное, по мере сил стремиться содействовать тому, чтобы как можно меньше в этих горячих точках и конфликтах гибло людей. Ни в коем случае из-за дешёвых сенсаций, из-за стремления к какой-то славе сиюминутной, не подливать масло в огонь, потому что таким образом ты просто возьмёшь на себя вину за гибель людей, которые могли бы жить. Особенно важно никогда военному репортёру не забывать, что самые страдающие - это старики, дети и женщины, которые пытаются спасти как-то детей, и по мере сил им помогать своими публикациями, личным участием помогать и их спасать.
